Видео со сценами жестокого обращения с пациентами психиатрической клинической больницы , выложенное в Интернет на прошлой неделе, шокировало многих. На нем медики применяют силу к душевнобольным. Кадры сняты в феврале 2018 года и все виновные медбратья давно уволены, но никто не может дать гарантий, что подобное не повторится. В том числе поэтому были внесены изменения в закон, и психиатрические больницы теперь могут проверять члены ОНК Москвы (а в мае 2020 году вступил в силу утвержденный Минздравом порядок такого общественного контроля).

Про Чеховскую больницу – одну из самых крупных в Европе – до сих пор ходили страшные легенды. Рассказывали, как люди тут находятся даже не годами, а десятилетиями (что, к слову, оказалось чистой правдой). Не рассказывали только, что среди этих заключенных-пациентов есть те, кто совершил леденящую душу преступления.

Но они не чудовища, а больные. И в любом случае вправе рассчитывать на гуманное к ним отношение.

Первая в истории больницы № 5 (бывшей Московской психиатрической колонии) проверка общественными наблюдателями – в репортаже члена ОНК Москвы, обозревателя «МК».

Радио для напавшего на «Эхо Москвы»

ИЗ ДОСЬЕ МК:

«Психиатрической клинической больнице № 5 Департамента здравоохранения города Москвы» 113 лет. Она была открыта в 1907 году по решению Министерства внутренних дел6 поскольку «душевнобольные привозятся в Москву чуть ли не со всех городов России». С самого начала она предназначалась для душевно больных, которые совершили преступления и для тех, кто признан особо опасным для общества из-за своей болезни. Кроме того, здесь проводили психиатрическую экспертизу подозреваемых в злодеяниях.

В 1919 году стала московской психиатрической сельскохозяйственной колонией.

С 1976 года до сего дня занимается принудительным лечением.

Высокий забор огораживает огромную территорию, а за широкими воротами течет… как бы точнее выразиться… особенная жизнь. Попробуйте представить себе самую неприступную тюрьму для особо опасных преступников. И представьте милую уютную клинику с садами. А теперь соедините два этих образа. Не получается? Вот потому и описать клиническую больницу № 5 не так просто.

Вообще она— фактически закрытый городок. В свое время врачи и пациенты жили на одной территории, здесь же располагалась школа и дом творчества для сельских детей. Сегодня на территории никто, кроме пациентов, не живет. А их, к сведению, почти 1600. 

И первый вопрос – как они тут справлялись с коронавирусом?

С начала пандемии коронавируса заболело 400 человек, в том числе 54 с пневмонией были вывезены (слава Богу, все выздоровели, смертей нет). Кажется, много. Но лично мое мнение: эти цифры результат хорошей выявляемости недуга. Настоящая, а не фейковая статистка. Судя по тем цифрам, что предоставляет ФСИН, коронавирусом в России за решеткой болеют в 25-50 раз меньше, чем в других странах (потому уже сейчас над российскими тюрьмам иронизируют во всем мире). 

В больнице № 5 пациентов с подозрением на COVID разместили в отдельном корпусе. Во всех остальных усилены меры по дезинфекции. Все «обитатели» сего богоугодного заведения должны, по распоряжению Роспотребнадзора, постоянно носить маски.

«Я не могу дышать целый день через эту штуковину», – это одна из главных жалоб, которую мы услышали. Маски разрешают снимать только на ночь (неужели с наступлением сумерек вирус перестает распространяться?). Но есть категория пациентов, которых маски носить не заставишь и с этим надо просто смириться.

Сразу оговорюсь, что опыта проверять такие учреждения у членов ОНК фактически нет. Больница все же не тюрьма. И пройдет еще не один год прежде, чем правозащитники научаться по каким-то деталям и знакам понимать, что в реальности происходит в этих стенах. Пока же лично для меня главные показатели – есть ли суициды, сколько человек не согласны с лечением, сколько находится на принудительном кормлении, сколько привязаны (и как часто вообще применяется эта мера), как кормят, выводят ли на прогулки и тд.

…Основное здание из красного кирпича похоже на дворянское имение. Оно старинное, за целый век его облик почти не изменился. Пациенты живут не здесь, а в отдельных корпусах. Отделения делятся на мужские и женские, ну и по степени тяжести больных.

Среди «обитателей» психиатрической клиники 1345 мужчин и всего 200 женщин. К слову, примерно такое же соотношении мужчин и женщин в наших колониях, из чего можно сделать вывод: представительницы слабого пола совершают преступления (даже будучи психически больными) в крайних случаях.

Оказаться в больнице на принудительном лечении можно только по решению суда и абсолютно за любое преступление – от мелкого воровства до массового убийства. Чаще всего мужчины сюда попадают за хранение наркотиков, насильственные действия сексуального характера, хулиганство, причинение тяжких телесных повреждений. Если же говорить о женщинах – они в основном сидят за убийство своих близких. Суд не назначает срока терапии. Выписывать человека или нет, решает специальная комиссия, которая собирается раз в полгода. Собственно, тема выписки на волю и есть самая больная. И потому об этом отдельно.

Палаты в стационаре, где находится пациенты на общих основаниях, мало чем отличаются от обычных больничных. Но есть две особенности. Первая – на окнах решетки (они не похожи на те, что в камерах СИЗО). Вторая — совсем нет дверей (смотрится это, надо заметить, довольно необычно). По дороге нам попадается курительная комната (сигареты больным выдают только на время перекура, строго по графику, а так они хранятся в отдельном шкафу под замком). Душ и санузел вполне приличные, только тоже без дверей. С одной стороны, это вроде бы нарушение европейских норм (они предусматривают приватность даже в таких спецучреждениях), с другой, можно понять и медиков. Возможно, благодаря такому подходу в больнице за 6 лет не было ни одного суицида

Попадаем в отделение. В кабинетах идут занятия по рисованию и психотерапии для бывших алкоголиков и наркоманов. В палатах пациенты сидят или лежат на кроватях. Увидев нас, не пугаются, охотно общаются.

— У нас тут жизнь почти что бьет ключом, –слегка заторможено говорит один из больных. — Есть клуб, там раньше концерты давали. Еще турниры проходят. А так мы в основном смотрим телевизор и читаем. Гуляем в хорошую погоду каждый день. Зимой снег убирает.

— Кормят хорошо, – говорит другой. – Хотим, чтобы селедку почаще давали. Она вкуснее рыбных котлет.

Распорядок дня пациентов.

7.00 подъем

7.00-7.30 утренний туалет

7.30-8.00 прием соматических препаратов

8.00-8.40 досуг

8.40-9.15 завтрак

9.15-10.00 прием лекарств, процедуры

10.00-12.00 врачебный обход, прогулка

12.00-12.30 прием соматических препаратов

12.30-13.00 обед

13.15-14.00 приме лекарств

14.00-15.30 тихий час

15.30-16.00 полдник

16.00-17.30 прогулка в теплое время, просмотр телепередач

1730-18.00 прием соматических препаратов

18.00-19.00 ужин

19.00-19.45 прием лекарств

19.45-20.30 досуг

20.30-21.00 прием кефира

21.30 22.00 вечерний туалет, подготовка ко сну

Молодой юноша из Китая рассказывает, что приехал в Москву учиться в МГУ, поступил на философский факультет. А сюда попал в марте 2020 года после того, как разрисовал одно из помещений и нанес телесные повреждения охраннику. Суд признал его нуждающимся в принудительном лечении. Сейчас семья озадачена тем, как вернуть его в Китай.

Вообще иностранцев здесь немного, и в основном это граждане Украины и Белоруссии. Абсолютное большинство – это жители Москвы и области.

— Меня сюда определили после того, как я звонил и сообщал о ложных терактах в Люберцах, — рассказывает парень. – Я таким образом пытался к себе внимание привлечь. Меня долго пытались поймать, ничего у них не получалось.

Можно встретить в клинике и знакомые лица… Ставший известным на всю страну после нападения в 2017-ом году на ведущую «Эхо Москвы» Татьяну Фельгенгауэр Борис Г. (дело было в редакции радиостанции, куда безумец прорвался с ножом) особенно ни на что не жалуется. Но говорит, что не хватает радио и почему-то у него в отделении отобрали плеер, который он купил в больничным «ларьке». Говорит, что семь лет боролся со своей болезнью сам.

— Я ведь правда думал, что это настоящая телепатия (напомним, что он считал, что ведущая приходит к нему во сне и насилует – прим.автора). Только сейчас понял, что нет.

Меж тем пациенты начинают озвучивать нам свои проблемы.

«Хочется, чтобы разрешили в передачках сухофрукты, орехи и мед».

«Почему запрещены ватные палочки и влажные салфетки?».

«Я читаю духовную литературу, хочу выписывать интересное, а ручку дают на час только четыре раза в неделю. Я не успеваю за это время».

«Врачи разрешают днем мыться, а персонал неохотно выводит. Говорят: «Ты что, вспотел?».

«Мы мало двигаемся, нужно побольше».

Сопровождающие нас медики все записывают, что-то решают сразу. Большинство жалоб, как оказалось, надо было только озвучить – решить их ничего не стоило.

— Нас не бьют и не унижают, — уверяет пациент Николай.

Инцидент с жестоким обращением произошел не в этом отделении, а там, где больные с более тяжелой патологией.

— Но это было еще в феврале 2018 года, — говорит заведующая отделом, председатель Общественного совета больницы (не поверите, в ОС входит даже один из бывших пациентов!) Елена Попова. – Камеры видеонаблюдения есть практически везде. Они все зафиксировали. Когда руководство утром просмотрело кадры, было принято решение об увольнении. Мы доложили о ЧП в департамент. От себя могу сказать только одно: поведение медработников, которое мы увидели на видео, недопустимо.

История одной болезни

Перед тем, как проверить отделения для более сложных пациентов, мы зашли в помещение, где хранятся исторические документы.

У меня в руках раритет — «Законы о безумных и сумасшедших. С приложением свода разъяснений по кассационным решениям». Эта книга, судя по всему, была одной из самых популярных здесь. До сих пор в клинике хранят отчеты о работе и лечении душевнобольных за весь период. Мне попался такой отчет за 1910 год. Примерно в то же время были разработаны главные инструкции для персонала и даже на случай возникновении ЧП (речь о побегах в первую очередь, которое случалось довольно часто). Читаю документы по одному такому случаю:

«Директору окружной лечебницы для душевно-больныхъ. Тюремная инспiкция просит Ваше Высокородiе сообщить о събежавшемъ из лечебницы ссыльно-каторжномъ Исмаилъ Щурбаковъ съ описанiем его приметъ и званiй до осуждения для распоряжения по его розыску…»

О Владимире Николаевич К. (поскольку речь о медицинских данных, то раскрывать фамилию не может даже в таких исторических случаях) известно, что он 1900 года рождения, краснофлотец, в годы войны совершил два подвига, за что был награжден Орденом Красной Звезды. Не знаю, что за преступление он совершил, но в 1947 году попал в «Бутырку», а оттуда был вывезен на психиатрическую экспертизу в больницу. Диагноз при поступлении — «депрессия». Судя по записям врача, озлоблен и агрессивен.

Или вот в том же 1947 году попал из «Бутырской тюрьмы» в клинику красноармеец Иван Павлович Ф. В медкарте сказано, что жалуется на головные боли и видения.

В сейфе больницы заняться истории болезни пациентов, который попав сюда, так и не вышли. Вот, к примеру, дело некоего Владимира Александровича Б. Начало в 1947 году (пациенту тогда было 35 лет), окончено в 2015 -ом. Больной прожил здесь 68 лет и умер в 102 года!

В самом большой палате мужского отделения нет ни только дверей, но и перегородок (выглядит все так, будто кровати стоят в коридоре на открытом пространстве). Спрашиваю у больных:

-Здесь есть те, кто находится больше 10 лет?

Пациенты поднимают руки. Много-много рук.

-16 лет тут, —говорит мужчина. — За убийство и нанесения тяжких телесных повреждений попал. Суд признал невменяемым, назначил принудительное лечение. Считаю, что уже вылечился.

— И я 16 лет уже, попал за изнасилование, — выкрикивает лысый мужчина. – Я бы уже давно в колонии отсидел свое и дома был. А тут меня держат и держат. Близких у меня нет.

— Я тут 20 лет, но сам понимаю, что еще должен какое-то время полечиться, – неожиданно заявляет его сосед. – Я много людей убил. Боюсь, что это повторится.

— А я уже никогда не совершу того, что сделал, — уверяет другой, попавший сюда за серию изнасилований. – Отпустите меня домой. Счет годам потерял.

— Живу 22 года здесь, — подхватывает очередной больной. – Не отпускают. В 2000-м году взял в заложницы медсестру больницы и пытался сбежать.

— А я 23 года, —звучит новый голос. — Родные не хотят забирать меня домой. Я жену и мать убил. Сжег в туалете. Но это по болезни произошло, а она ушла совсем.

— Совсем ушла? – переспрашивает лечащий врач.

— Совсем-совсем.

— Саш, но голоса-то тебя беспокоят по-прежнему?

— Уже не слышу, — парирует больной.

Получается, что все, кто слишком находится в больнице, попали сюда после совершения тяжких и особо тяжких преступлений. Если бы суд назначил им конкретный тюремный срок, они бы давно освободились. А так, выходит, сидят и лечатся бессрочно.

—Я ознакомился со всеми законами, — заявляет Михаил. – Считаю, что мои права нарушаются. Дело в том, что комиссия, которая регулярно рассматривает вопрос освобождения, смотрит почему-то не на мое состояние, а на мои преступления. Я им говорю: «Зачем вы читает мое уголовное дело? Вы что прокуроры?»

— Задача, понять – не повторите ли вы это, когда вас выпишут, — объяснят доктор. Но пациент во многом прав. Врачи боятся выписывать тех, кто насиловал и убивал.

— Был тут один, — говорит сопровождающий медик. – Он, оказавшись на воле, в тот же день по дороге домой убил человека. Можете представить, через ЧТО мы прошли после этого? Проверки, допросы.

Видимо, после этого инцидента врачи стали боятся даже предлагать переводить пациента на амбулаторное лечение (закон это позволяет). Считают, что пусть прокурор берет на себя такую ответственность. Но разве блюститель законности знает тонкости психики так, как они? Разве это он наблюдал за больным долгие годы?

В общем и он остерегается вмешиваться. Потому так мало выписавшихся из этой больницы. Потому и жалуются правозащитникам родные пациентам. Но как можем мы взять на себя ответственность и сказать, что вот этому давно пора на волю, а этому нет?

Одно из обращений к нам касалось парня-детдомовца, который был задержан за совращене несовершеннолетнего. Его дядя считает, что он в полном порядке, борется за освобождение, пишет во все инстанции.

— Мы за ним наблюдаем и оснований для выписки не видим, — говорит лечащий врач. – Как только в отделении попадает новый пациент-подросток, он сразу «вьется» около него, пытается соблазнить.

«Я богочеловек, — так начинается заявление, которое передает нам один из пациентов (догнал в коридоре). — Я стяжатель рая на Земле. Рай – это когда все товары и услуги будут бесплатны. И это несколько адаптированный вариант «майских указов» пезидента. Бог хочет, чтобы рай был построен с моим участием, а для этого меня необходимо побыстрее освободить. Сейчас нарушается мое право на свободу и личную неприкосновенность. Я здоровый и невиновный. За подтверждением всего вышесказанного предлагаю обратится в ФСБ по месту жительства».

Особо опасные и особо несчастные

Так называемое интенсивное отделение отличается тем, что есть и двери, и перегородки из решеток. Здесь живут пациенты, чье поведение непредсказуемо. Сейчас в отделении помимо «местных» лежит 21 «приезжий» (привезли из разных психиатрических больниц). Они на вопросы почти не отвечают. Да и не все

могут говорить в принципе. Один из пациентов, к примеру, лежит, сучит ножками и мычит. Кто-то качается в забытьи, кто-то постанывает.

На момент нашего визита молодой парень лежал в отдельной палате. Специальными перевязками зафиксировали его руки и ноги.

— Иначе он себе наносит раны, — говорит доктор. – Тяжелая патология. Его отец считает, что только у нас он может выжить. В других больницах он буквально рвал сам себя на части. Вам это трудно представить, но поверьте, такое бывает. Мы несколько раз организовывали видеосвязь с отцом: приносили сюда компьютер, родитель мог в режиме онлайн видеть сына.

Медики переворачивают парня, показывают, что пролежней у него нет.

— Как вы себя чувствуете? – пытается достучаться до его сознания. Он только вертит головой.

В женском отделении очень много тяжелых. Находится там морально трудно, потому что их истории просто потрясают. Почти все женщины оказались тут после насилия и убийств. Их жертвы — самых близкие люди.

Мария поливала старенькую бабушку кипятком, пока та не «сварилась» заживо.

Наталья убила маму за то, что та заставляла ее есть (сейчас девушка весит 37 кг, кормят ее через зонд).

Катерина оставила на помойке умирать новорожденного сына.

Вероника выбросила младенца из окна.

Светлана задушила детей подушкой.

Лида утопила ребенка в ванной.

— Все эти убийства по бредовым мотивам, — говорит врач. – Женщины были больны и до их совершения, но старались контролировать эмоции, сами себя сдерживали. И их странности никто не замечал. А беременность и роды – мощнейший провокатор. Чаще всего женщине начинает казаться, что ее ребенок неизлечимо болен. И чтобы облегчить его «страдания», она принимает решение убить.

-А я не виновная, мне нужен адвокат, — бросается к нам женщина. – Я не убивала свою мать. Меня просто подставили. Я видела настоящего убийцу. Спасите!

— Она убедительно говорит, – объясняет врач. – Но есть неопровержимые доказательства. После убийства она вызвала такси, посадила туда мёртвую маму и вместе с ней каталась по городу, пока водитель не заподозрил неладное и не высадил. А потом она закрылась с трупом в квартире, и выпрыгнула из окна, когда пришла полиция.

Труд

В свое время это была единственная психиатрическая колония, где душевно больных преступников исцеляли трудом. На старых пожелтевших фото пациенты шьют одежду, делают обувь, работают на огороде, доят коров, плетут корзины, рубят дрова… Каждый был задействован в процессе труда. Сейчас повсеместной трудовой терапии нет, и это, по мнению медиков, не правильно. Вообще в номенклатуре медицинских услуг «трудотерапия» стоит чуть не рядом с «постановкой капельниц», и полагается тем, кто «застрял» в больнице больше, чем на 30 дней. То есть по идее всем пациентам чеховской психиатрической больницы. Здесь не так давно открыли швейный цех, больные шьют пижамы, костюмы, панамки и маски (куда ж бел них). Один из пациентов написал целое сочинение под названием «Как я перестал боятся и научился шить». Интересная, скажу я вам, работа, отвечающая на многие вопросы о внутренней жизни больницы в целом. Приведу вам несколько цитат.

«Меньше всего на свете я ожидал, что настанет момент, когда я увижу себя за швейной машинкой, — так начинается рассказ Алексея. – Впрочем, оказаться запертым на несколько лет в психиатрической клинике в мои планы как-то не входило. Порой жизнь подкидывает сюрпризы. По иронии судьбы этот поворот сюжета оказался благословением, ведь спас меня от 10 если не больше лет колонии строгого режима, по мягко говоря, не слишком авторитетной статье, что явно не светило мне никакой блатной романтикой. Бог миловал, как говорится, и мой корабль пристал в тихую гавань 5-й больницы. Я оказался в заведении, которое все силы направило на излечение сумасшедших преступников самых разных мастей. И здесь все подчинено этой цели, в первую очередь быт, который романтично называют «режим». Он мне напомнил сюжет классического кинофильма «День сурка». Мне бросилось в глаза поразительная скученность. И вся эта человеческая масса беспрестанно циркулирует по отделению весь день от подъема до отбоя. Везде (столовая, туалет, душ и тд) образуются очереди, очереди и ещё раз очереди. В первое время мне хотелось забиться в дальний угол и забыться сном или книгой или заткнуть уши наушниками и растворится в музыке, словом, самым сильным желанием было абстрагироваться от этого безрадостного сюжета. Проблема с музыкой состояла в том, что разрешение на ее прослушивание использовалось как поощрение за участие в работах по отделению. А работы эти были, так сказать, на любителя — вынос мусора, уборка и тд. И вот на одном из утренних отходов прозвучало объявление о наборе учеников в швейных цех, и я тут же поднял обе руки. Сначала мы строчили минут по 50, остальное время слушали инструкции. Продуктивность росла. Начальство разрешило мне плеер, и для меня это была большая победа. И у неё был приятный побочный эффект — возможность покидать Отделение в самое неприятное время (по утрам в будни)… В цеху я много общался и уровень моей социопатии заметно снизился. Ещё у нас была производственная гимнастика. А затем настал 2020 год и на ЛТМ легла нагрузка по производству защитных масок. Мы стали работать в три смены и по субботам. Добавилось ощущение, что мы делаем по-настоящему нужное дело… В целом я занимался, чем хотел, и это усилило состояние внутренней свободы, и стены больницы уже не давили на меня. Комиссия неожиданно для всех выписала меня. Как сказал врач, это во многом благодаря работе. Теперь я жду решения суда и надеюсь на хеппи энд».

Администрация больницы нашла колледжи, которые согласились обучать пациентов по специальности «ландшафтный дизайнер» и некоторым строительным профессиям. Как выражаются медики, это поможет приспособить изуродованную болезнью личность к социуму. Не считая 15 процентов пациентов (в острой форме), все остальные могли бы работать. Но чтобы организовывать полноценные производства и платить зарплату больным, нужны изменения законодательства. Просят врачи больницы помочь с разработкой процедуры обучения несовершеннолетних. Сейчас это по сути никак не прописано. Можно было бы обязать ту школу, где учился до задержания подростков, организовать он лайн обучение. А я бы изменила ещё порядок выписки. Сейчас пациенты, которые не признали вину в преступлении, по сути обречены оставаться тут навечно. Врачи говорят: «Пока он отказывается принять это, мы не можем выявить механизмы, которые его побудили, и устранить болезнь». В больнице есть парень, который слегка «съехал с катушек» после армии. Но никто из родных и друзей не верит, что он напал на соседку в подъезд. Уверен в его невиновности и адвокат: «Но следствие пошло по простому пути: чтобы не искать истинного грабителя, навесили все на «дурика». Ещё надо разработать механизм выписки иностранцев, которые давно живут в России. В больнице лежит белорусский музыкант, которого направили на лечение за употребление и хранение наркотиков. «Обещали через год выпустить и не выпускают. Говорят, мол, кто в Москве будет за мной присматривать? Я ведь не закреплён за столичным психдиспансером». Но и те иностранцы, кто сами хотят уехать на родину и продолжить лечение там, не могут зачастую этого сделать: не со всеми странами подписаны соглашения. В общем, работы нам, правозащитника, в психбольнице предстоит много.

Истoчник: Mk.ru